                              Андрей Платонов

                             В ЗВЕЗДНОЙ ПУСТЫНЕ


                                                   Тих под пустынею звездною
                                                   Странника избранный путь,
                                               В даль, до конца неизвестную,
                                                        Белые крылья влекут.

     День  и  ночь  и  всю вечность плывут и плывут над землей облака. Дома,
под крышей мастерской, везде, где неба не видно, мы знаем, что есть облака.
     Если  небо  просторно, пустынно, и солнце от зноя стоит, в нашем сердце
идут  облака. Их шорох, как тихая вечная музыка, которая гонит надежду. И не
знаешь,  что  лучше,  этот  тоскующий  шелест  или  пустынная радость, когда
нечего   больше  желать.  Путь  облаков  тих,  как  дыхание,  как  неспетая,
несложенная песня, слова которой втайне знаешь.
     Облака,  звезды  и  солнце  идут  в  одну  сторону.  В  этой безумной и
короткой  неутомимости,  в  этом  беге  в  бесконечность  есть  тоска,  есть
невозможность, и от нее рвется душа.
     Есть  мысль:  земля - небесная звезда. В ней больше восторга и свободы,
чем в целой жизни.
     Сама  мысль  есть  уже  не  жизнь,  а  больше  жизни.  От ее пришествия
вспыхивают самые далекие миры.
     Мысль   не  знает  страданья  и  радости,  она  знает  одно,  что  есть
неизвестное.  Она  может  восстать  и  на  истину,  если эта истина не нужна
человеку.
     Был  глубокий  вечер  и звезды. От звезд земля казалась голубой. Звезды
стояли. Игнат Чагов шел один в поле.
     Далеко  дышал  город,  который Чагов так любил за его мощные машины, за
красивых  безумных  товарищей, за музыку, которую вечером слышно в полях, за
всю  боль  и  за  восстание на вселенную, которое в близкие годы вспыхнет по
всей земле.
     Он  не мог видеть равнодушно всю эту нестерпимую рыдающую красоту мира.
Ее  надо  или уничтожить, или с ней слиться. Стоять отдельно нельзя. Подними
только  голову,  и радостная мука войдет в тебя. Звезды идут и идут, а мы не
с ними, и они нас не знают.
     И  неимоверная жажда труда и страданий загорелась во всем теле. Мускулы
надувались  буграми, мысль билась, как горная птица в детской клетке. И небо
было  ниже,  тяжелые камни оседали на дно, и мир стоял, как голубой и легкий
призрак,  он был разгадан. Звезды остановились. Но Чагов знал, что это ложь,
внутренняя  игра его несметных человеческих сил, и до истины всем далеко. Но
человеку  нужна  не  истина,  а  что-то больше ее. Чагов смутно чувствовал -
что,  но  не мог сказать, только слепая радость надувалась в нем от смутного
сознания,  что  нет  невозможного, что невозможное можно сделать, как делают
машины, одолевающие и превосходящие законы природы.
     Днем  сегодня прошел дождь, и после земля была как под стеклом. Теперь,
ночью,  леса  глубоко  запустили  в нее корни, неподвижно молчат верхушками.
Реки  текут тише, чем днем, и далеко, на краю поля светит и не светит костер
заночевавшего в курене человека.
     И   по   всей  вселенной  текла  сладкая  влага  жизни  и  наслаждений,
истомляющая невыносимая боль.
     Все застыло в покое и благе.
     Со всех довольно того, что есть.
     Обрывы  оврага  остро  глядели  в  небо,  как  в каменную непреодолимую
пустоту.  Черные  четкие  глиняные  глыбы  лежали мертвые и безнадежные. Они
должны воскреснуть или взорваться.
     Вселенная  -  это  радость, позабывшая смеяться. Она не взорванная гора
на  нашей дороге. И зарницы мысли рвут покой и радость и угрожают довольному
миру пламенем и разрушением до конца, до последнего червя.
     Мы никого не забудем.
     Сейчас,  в  эту минуту, по всем слободам, окружающим город, на полу, на
нарах,  по  сенцам спят грязные, замученные, голодные люди. Это черная масса
мастеровых, людей с чугунными мышцами и хрустальной ясностью сознания.
     Днем  они  шевелятся  у  станков и моторов. Ночью спят без снов и почти
без дыхания, со смертной усталостью.
     Чагов  чувствовал,  что  он  -  это  они, спящие сейчас, как трупы. Они
недовольны  миром,  для  них  мир  не  загадка,  а  куча  железного лома, из
которого  надо  сделать двигатель. Этот двигатель увезет нас всех отсюда, из
этой тоскливой пустыни, где смерть и труд и так мало музыки и мысли.
     Рабочие  и  днем  живут  наполовину.  Глубоко  в  материю,  в железо мы
запускаем  свои  души,  и  материя  томит  нас работой, как сатана. Чтобы мы
ожили,  материя,  мир,  вся  вселенная  должны  быть  уничтожены. Больше нет
спасения. Ни одной двери для нас не оставлено: их надо проломать руками.
     От вечернего до утреннего гудка мы томимся сном.
     И  сон  для  нас  не  облегчение,  не  отдых, а непосильная работа: мы,
растрачиваем,  мы  одолеваем  во  сне  время и не получаем за это ничего. Мы
забываемся, а наш враг -вселенная все время живет и усиливается.
     Сон  -  это  отступление рабочих масс перед освирепевшим миром, душащим
тело усталостью.
     Мы  изнурены  черным  зноем  работы, мы не чуем себя, а спасения еще не
видно.  Никогда,  ни  в  одном  из нас, не шевельнулась эта сладкая, сладкая
боль  -  боль любви к женщине. Мы - сознающие, мы видящие, и мы принялись за
самую тяжелую работу.
     Пусть  те,  кто дети, играют в песке и думают, что мир им мать, а жизнь
-влюбленность.
     Душа  наша  -ненависть. И ненависть наша так велика, что она перерастет
и захлестнет собою мир.
     На  земле,  на  далеких невиданных планетах растут и растут ненавидящие
рабочие  массы. Труд и есть ненависть. Эта ненависть есть динамит вселенной.
Мы  растем  и  множимся без конца и спасем себя только мы сами, мы все, а не
самые умные среди нас.
     Мы умны и могучи, когда вместе: в одиночку -мы погибаем.
     Мы  -  масса,  единое  существо,  родившееся  из  человека,  но мы и не
человек,  и человеческого в нас нет ничего. И на солнце я чувствовал бы всех
в себе и не был одиноким.
     Масса,  новое  вселенское  существо,  родилась.  Она копит в труде свою
ненависть,  чтобы  разбрызгать  ею звезды и освободиться. В ее бездне - душе
всегда  музыка,  всегда  песнь освобождения и жажда бессмертия и неимоверной
мощи.
     И  это  чувствовал  в себе Чагов. Всегда в нем пела и тосковала душа, и
было  легко  жить  в  этой  обреченной  звездной  пустыне, окруженным синими
манящими безднами, машинами и товарищами.
     - В безнадежности надеяться,- прошептал Чагов и улыбнулся.
     Жизнь  в  нем  была  так  велика, что он всегда смеялся, когда говорили
смешное или несуразное, как бы он ни тосковал в это время.
     Ночь  шла  и  не  проходила.  Чагов  сидел  на  дне  оврага,  и  легко,
бессознательно играла в нем мысль, как кровь, била по жилам.
     Потоки  звезд  шли  над  ним.  Один  раз  тень беззвучно молчащей птицы
скользнула  по  траве,  по белому серебру росы. Внутри его все затихло, и он
прислушался,  перестал  дышать  и  замер,  как  зверь.  Потом  пощупал руки,
способные разорвать пасть льва, и засмеялся.
     Вместе  с кровью и теплом шла в его тело вольная мысль и делала за него
работу  познания.  В  такие  минуты  он  бессознательно  и  без  желания был
ясновидящим.
     Может  быть,  потому,  что  сам  мир  -  только  прозрачная, беззвучная
ясность, и наша воля, наш труд, наше сомнение затемняют его.
     В  черной,  еле  шевелящейся  Массе  механиков и мастеровых мысль также
текла из глубин тела и не управлялась сознанием, а была стихией и бурей.
     И  иногда,  редко,  тайно от самих себя, при безумных взрывах энергии в
машинах  и  в  Массе,  мы  смутно  ощущали  эту податливую, слишком покорную
мягкость  материи, и наша энергия, не находя модного сопротивления, нечаянно
уходила   на   разрушения,   уносилась,   как   гранитная   глыба  в  пустом
пространстве, удваивая скорость с каждым моментом.
     Мы  тогда  напрягались,  регуляторы  ставили  на  полную  скорость,  мы
размахивались  и  ударяли  в  пустоту  и  сами  падали. Может, нету мира. Но
машины  дробили  металл, подшипники накалялись, моторы выли, и здания от них
дрожали - и мы сомневались.
     Но  в  такие минуты нас охватывала тоска, и мы сокращали напор энергии,
под ними исчезала материя.
     Чагов  вспомнил  эти  миги,  когда  машины  перегружали  сверх нормы до
невозможного,  когда  в  кочегарках плавились дверцы топок и динамо ревели и
между  проводами  вспыхивали  молнии,  когда  забывалась  наука  и выступало
человеческое  безумие и вера в свои машины, в сознательность организованного
металла,  в товарищество жизни с материей, и над всем телом Массы, слившейся
с  машинами,  бегал  и  охватывал,  и пронизывал его электрический ток разум
работающей Массы, урегулированная точная мысль, новое великое сознание.
     На  вершинах  труда  исчезает мир, и ты свободен, и тебе не страшно. Не
пустыня  кругом  тебя, а убегающие от тебя звезды. Ты свободен, ты больше не
ненавидишь,  не  любишь  и  не мыслишь. Ты только знаешь. И другая неведомая
сила взорвется в тебе, какой тут нет имени.
     Нежно  и  тонко  где-то  далеко  запела птичка, будто заплакал ребенок.
Чагов  посмотрел  на  небо,  на тишину, и старая боль от нестерпимой зовущей
красоты  вселенной  впилась  в  него.  Будто  позвала  она его, как девушка,
которую Чагов всегда любил и которой не было на свете: - Родной мой!
     И  он  заплакал, как одинокий древний человек. Звезды в мраке качались,
как цветы, и оседала густая роса.
     Чагов  поднялся  и  вышел  из  оврага.  Далеко также горел и не потухал
костер  уснувшего  человека.  Выл гудок на заводе, распуская ночную смену, и
тяжело  дышала  паром  электрическая  станция.  Он  вспомнил машины, великих
товарищей, спящих до утреннего гудка, и засмеялся от радости и надежды.
     - Мы  идем  к  тебе, неведомый мир, мы очарованы тобой, и мы никогда не
умрем.
     Чагов  вытянулся,  кровь  хлынула  от  сердца,  и он задрожал от силы и
бессмертия.
     Внезапная, страшная мысль ударила его. Он остановился и потер руки.
     Он  долго не мог понять, что ему делать и нужно ли теперь идти в город,
нужно  ли  работать.  Красная  звезда  пробичевала небо и бесшумно исчезла в
пустоте, озарив смутные дороги и какого-то человека на них.
     Больше ничего не было видно.
     Чагов  очнулся.  Низко  блестел поздний месяц. Мертвая земля лежала без
конца. Спали в городе товарищи.
     В  этот  миг могла случиться страшная катастрофа, и никто бы не спасся.
Человечество  увидело бы только свой сон. Один Чагов больше не увидел бы сна
и  бился  бы  один с разбушевавшимся миром до конца, до смерти в восторге. И
может, победил бы и увидел последний бесконечный сон.
     Чагов понял свою внезапную пронесшуюся мысль.
     А  что,  если  и  мысль, и жажда истины есть только та же простая сила,
как   голод   или   ритмическое   колебание  крови  в  теле,  только  хорошо
организованная,  высшая  форма  этой  простейшей  силы...  И поэтому мысль и
истина  -  ничтожество  в  бездонной пучине вселенной, вселенная имеет более
великие  ценности,  неизвестные  человеку.  Тогда  работа Масс не имеет того
смысла  и  цели, какие мы думаем, тогда сама полная победа Масс над природой
есть  только  победа природы же над своим неравновесием, а не победа внешней
силы  -  человечества  - ради человечества. Тогда все это слишком ничтожно и
потому ненужно.
     Мысль  есть жизнь моего тела, и тело произвело мысль ради себя, а земля
произвела тело ради себя.
     Чагов  пошел. А тогда мы-то на что? Мы восстанем и на это, раз это так,
но  не  обманемся  и биться за ложь, за мечту не будем. Тогда мы восстанем и
на мысль, и на истину, и на себя, но добьемся конца.
     Без   усилия,  без  муки,  вольно  и  высоко  вскинулся  в  нем  живой,
неистребимый  дух,  строящий  надежды  и  радость  везде,  где  есть  тьма и
сомнение.  И он неуловимо, безмолвно и без мысли понял свою правду и пошел к
городу, быстро и свободно, не чуя себя.
     Город горел в электричестве.
     Чагов  оглянулся.  Также горел на краю поля костер, может, уже ушедшего
человека,  но  он  был  так  далеко,  будто  на  небе, и звезды были рядом с
меркнущим огоньком.
     Тихо  подошел  к Чагову из темноты человек и обнял его. Чагов ответил и
поцеловал его. Человек заплакал.
     - Что с тобой, товарищ?
     Человек  опомнился и заговорил: - Я хочу для тебя сделать что-нибудь, я
пришел  поклониться...  Я  ходил  всю ночь по городу, и никого нигде нету. Я
бросился в поле.". Я от любви не могу жить и спать....
     Его   тонкие  руки  зашелестели  по  волосам  Чагова.  Чатов  понял:  в
последнее  время,  время  накануне  восстания Масс на вселенную, много стало
таких  людей, которые поклонялись человеку, молились на него и часто умирали
от своей безысходной, невыносимой любви.
     Светало.  Чагов  приш„л в общежитие и сел за чертежи любимой машины, за
свой  великий  проект,  который  он  творил,  как  поэму. В нем опять запела
музыка,  и его геройская человеческая душа заиграла в железной, неоконченной
поэме.
     Поднялось солнце, и сразу по одной команде заревели тысячи гудков.

--------------------------------------------------------------------
"Книжная полка", http://www.rusf.ru/books/: 22.09.2003 15:38



 http://lib.nexter.ru 
